Он не понимал, что эти люди ему небезразличны.
Еще давно, в Майере, когда он бросил бокс, чтобы пойти в горнисты, и это истолковали как трусость, он почти перестал надеяться, что его когда-нибудь поймут.
Ему, конечно, было довольно одиноко, но он с этим смирился, потому что, как он объяснял себе, его и к горну-то потянуло прежде всего от одиночества.
А потом, позже, когда за историю с триппером его выгнали из горнистов и никто из многочисленных друзей не вступился, не попытался помочь ему вернуть прежнее место, чувство одиночества усилилось, зато душа его огрубела и ранить ее стало труднее.
И теперь, когда у него отняли все, а потому не могли больше заставить страдать, он считал себя неуязвимым и был совершенно уверен, что эти люди ему безразличны.
Но он, конечно же, забыл, что они прежде всего люди и, значит, не могут быть ему безразличны, потому что сам он тоже человек.
А он забыл, что он человек, и забыл, что они, в сущности, те самые люди, которые вчера вечером - господи, это же было только вчера! - тихо стояли на галереях и слушали его "вечернюю зорю". И неизвестный голос, долетевший от дверей Цоя, голос, гордо заявивший: "Я же говорил, это Пруит", был, в сущности, общим голосом этих людей, полномочно представляя их всех.
